Зимбабве от воды до неба

В потоках Африки
Восьмой час полета. В салоне «Боинга» все спят. Головы пассажиров в надувных подушках и без них проецируются восходящим солнцем на стены «зала» черными профилями в овалах света. «Театр теней» следует рейсом Лондон – Хараре. Сегодня пассажиры встречаются с солнцем на его территории – в небе. Впрочем, время выпускать шасси.

Дым, который грохочет
Современная столица Зимбабве Хараре – современна во всех отношениях, притом по-африкански колоритна. В этом городе хотелось бы задержаться подольше, но командировочный маршрут предписывает на следующий день вылететь на водопад Виктория.

Каньон, наполненный брызгами, над которым всегда висят радуги – это было зрелище. И в глубоком метафизическом смысле тоже. Уже после того, как я извел полкилометра фотопленки, до меня дошло, что никогда мне не снять водопад хорошо, как бы мне хотелось, ведь на самом деле я пытаюсь сфотографировать невозможное – все состояния стихии воды.

Взявшись за его описание, понимаю, что и это бессмысленно. Если и можно изобразить мощь стихии натурально, то получится сам водопад Виктория. Кто—то при сотворении мира эту тему хорошо проработал.

Квадриллионы тонн воды обрушиваются с высоты 100 метров по всей ширине реки Замбези (а ширина здесь составляет два километра) даже сегодня, когда второй год в Африке длится засуха. Впрочем, засуха влияет на водный пейзаж в лучшую сторону – воды «мало», и водопад видно. В сезон дождей в сплошном облаке грохочущих брызг, которые поднимаются над водопадом еще на сто с лишним метров, ничего нельзя увидеть. Водопад Виктория на местном наречиие так и называется: Моси Она Туна – «Дым, который грохочет». А как же еще—то?

Наблюдая эту энергию, удивляешься, как вода не разносит камень в пыль. Не разносит, конечно же, но точит, как это и свойственно воде. С каждым годом тектонический разлом, в который падает Замбези, становится все глубже. Вот уже на его дне виден пласт черного базальта. Юрский период купается.

Самое сильное из притяжений – это притяжение бездны. Когда смотришь вниз, хочется прыгнуть. Ничто не мешает удовлетворить это желание. То есть прыгнуть можно тут же. Прыжок в один конец будет бесплатным, а вот если после него желательно вернуться, то это будет стоить 100 долларов: тут имеется «тарзанка». Она устроена на пограничном мосту между Зимбабве и Замбией.

Граница между этими странами проходит по фарватеру реки Замбези. Хотя в Зимбабве очень жестко борются с нелегальной иммиграцией, границу здесь не охраняют. Незачем. Вдоль границы со стороны Замбии вплотную проходит национальный парк – полоса шириной в несколько десятков километров. Кто хочет его пересечь – может попробовать. Звери будут ему несказанно рады. Впрочем, некоторые все же доходят до берега кишащего крокодилами двухкилометрового потока.

Русские африканеры
Наших эмигрантов в Зимбабве немного, но те, с кем довелось пообщаться – это, скажу я вам, такие человеческие истории! Одна семья вызвала у меня чувство восхищения своей пассионарностью, которое до сих пор меня не покидает. Люди оставили Россию лет семь назад, предварительно ограбив банк. По крайней мере, за ними тут неотступно ходит такая сплетня. Не верится, конечно. Неужели в России есть мошенники? Но, с другой стороны, зимбабвийцам-то что за резон на русских наговаривать? Тем более они это не со зла, а наоборот, с чувством естественного восхищения. Хотя у наших бывших соотечественников до гангстерского налета дело не дошло, да он и не понадобился, раз уж можно культурно взять миллион долларов в кредит и забыть отдать. Вот с этими денежками они и отправились строить свое будущее в Африку, и судьба занесла их в Зимбабве.

Банк, который они кинули, сдаваться не хотел и послал за ними частного детектива, дав ему задание притащить их на родину живыми вместе с их двумя малыми детьми. Но посланец не смог убедить местный суд, и банку было отказано в выдаче их экс-клиентов.

Ребята деньги пропивать не стали, а вложили их с толком, и сегодня дела у них там идут хорошо. Свой ювелирный заводик, турфирма, табачная фабрика. Скучать не приходится. Недавно случилось у них какое-то недопонимание и с местными властями, за что их подержали в зимбабвийском СИЗО, но на суде они отбились. В общем, на двух континентах они прошли все что можно, приобретя бесценный жизненный опыт, которого, впрочем, своим детям они не желают. Поэтому готовят их для другой судьбы. Их мальчики растут английскими аристократами, обучаются, судя по тем же слухам, в английском Итоне, играют в гольф и уважают охоту на лис.

Просто плесни в окно
Во дворе офиса национального парка Хванге построена мемориальная стена в память о погибших рейнджерах. На ней таблички. «Тимоти Марк Веллингтон. Убит слоном.» «Матиссон Харвей. Убит львом». «...Убит буйволом», «...носорогом», «...браконьерами». Здесь – все многообразие саванны. Национальный парк Хванге очень большой, едва ли не крупнейший в Африке.

Вообще, надо заметить, по сравнению с другими странами в Зимбабве очень много прекрасных заповедников, где природоохранная и исследовательская деятельность ведется на уровне, о котором нам всем только мечтать. Под заповедники отводятся огромные площади. И это при том дефиците земли, который явился причиной социально-политического кризиса в стране. Тут прекрасно понимают то, что далеко не все в мире понимают: экосистема ценна не меньше недр и энергоносителей, а отношения человека с природой не менее важны, чем политические отношения. В результате Зимбабве становится общеафриканским питомником животных, истребленных в соседних странах. Например, в Анголе, куда зверей завозят из сопредельных стран, потому что своих уже не осталось.

Из Хванге нам надо было перелететь через всю страну в национальный парк Мана Пулс. И вот мы летим. Сегодня наш лайнер – шестиместная «Сессна» размером с «Жигули». И скорость такая же – 160 км/ч, и связь с диспетчером по мобильному телефону. И в окно можно высовываться, благо оно не закрывается и собирает в салоне весь встречный ветер.

Одномотороный самолет ловит своим единственным винтом поток и плывет в нем как лодка. Если его и болтает, то иначе, чем двухмоторный самолет. Гораздо приятнее.

Полет длился несколько часов, это были часы эйфории, которую может принести лишь полет над саванной. Мы все хохотали, орали и пили местный зимбабвийский джин. Очень недурной притом. Вот саванна под нами, казавшаяся бесконечной, резко кончилась, и мы обнаружили себя висящими над такой же бесконечной водной гладью. Это озеро Кариба.

От сопричастности к стихиям в нас проснулось адекватное религиозное чувство.

– Саша, ты духов воздуха кормил? – спрашиваю я сидящего рядом с пилотом нашего шефа.

– Нет, а как?

– Просто плесни в окно, – говорю и протягиваю бутылку джина.

Через долю секунды весь салон и все присутствующие были покрыты джинным аэрозолем. Еще через секунду – все высохли. То есть раньше, чем поняли, что произошло. Мотор ревет, и чтоб не орать, поскольку душил хохот, Саша вывел на клочке бумаге объяснение для сидевших в хвосте. «Костя сказал: «Просто плесни в окно».

Шрам земли
Аэродром национального парка Чиквенья представляет собой просеку в буше со срытыми (судя по тому, что трясло не сильно) кочками. Так что при посадке смысл его названия – «исцарапанная земля», «шрам» – не оправдался.

На звук нашего пропеллера примчался джип, который отвез нас в лодж. Так называется тип гостиниц, состоящих из отдельных домиков, у которых вместо фасада прозрачная стена. Жизнь в местном лодже устроена так, чтобы дать возможность постояльцу почувствовать, куда он приехал, и помочь ему найти ответ на главный вопрос: зачем? Лодж стоит прямо в буше, ничем не огорожен, и всяк туда входящий при заполнении регистрационной карточки на ресепшене дает расписку в том, что он сам дурак. Точнее, что если его тут задерет лев или затопчет слон, то, дескать, сам виноват, претензий к животным иметь не будет. Чтобы всего этого не произошло, менеджер Фаусто предупредил:

– Передвигаться по территории осторожно и желательно только по мосткам с перильцами. Ночью из лоджа вообще не выходить. Вечером туда идти только в сопровождении кого-нибудь из персонала.

– А если змея мамба укусит?

– Не укусит.

– Ну все-таки?

– Все будет хорошо. Они в этом сезоне здесь редкость.

– Но есть же они вообще?

– Вообще есть.

– А если укусит?

– Смотрите под ноги, и не укусит. Других противоядий нет.

Вблизи экватора темнеет рано. В сумерках мы отправились на ночное сафари. Машина ехала медленно, казалось, что вовсе и не по дороге едем, а кружим прямо в стаде слонов: куда бы машина ни повернула, свет фар высвечивал слонов. Много слонов. Слонов на ночь в больших количествах принимать полезно. Их можно считать, и это лучшее средство от бессоницы.

Порой казалось, что мы кружим то ли в сказочном лесу, то ли в своих детских снах. А тут еще эти ирреально яркие незнакомые звезды...

Сафари, или как его здесь называют, гейм драйв, – это театр, в котором зрительный зал ездит по сцене на шасси джипа. И кресла напоминают амфитеатр. На обратном пути я лег на задний ряд, смотрел на звезды, из которых не знал ни одну, и ни о чем не думал. Точнее, думал сразу про все – то есть про космос.

Вернулись к ужину. Ужин был просто торжественный. Простой и торжественный. Что может быть проще ужина при свечах и под звездами и одновременно торжественнее его? На всех обитателей этого лоджа был накрыт один длинный стол прямо под небом, чтобы располагает к общению.

– Какое вкусное блюдо. Это что такое?

– Мясо копченых обезьян.

– Ты хотел сказать, копченое мясо обезьян?

Когда понял, что засыпаю, встал и пошел в свой лодж, полагая, что дойду, куда я денусь, и что не стоит беспокоить персонал. На полпути к своему домику нос к носу столкнулся с буйволом, самцом-одиночкой. Опаснее существа нет в саванне. С минуту, наверное, мы смотрели друг на друга, прежде чем я решил медленно отступить. Бодаться с ним и выяснять, чей лоб крепче, не хотелось. В этот момент за моей