Мир тесен. Записки из Италии (2000, август)

6 августа 2000 года
Рим

Если бы не тревога заблудиться, можно было бы запросто пойти вниз по Виа Венето - куда-нибудь бы она привела. В конце концов, все дороги приводят в Рим.

В голове уже все смешалось: древний Форум, «Призвание Матфея» Караваджо и мальчишки Пазолини на римских улицах.

Перед сном я читал статьи об интеллигенции в большой подборке «Известий»:

- «Если русской интеллигенции и суждено от чего умереть, так это именно от скромности»,

интервью А. Наймана в «Вечерке»:
- «Сейчас не место ничему крупному. Сегодня место для клипов».

А.Найман говорит, что не может себе представить, что Ахматова и Пугачева беседуют. Да полноте! Разве это трудно допустить, чтобы две женщины разговаривали! Что за неисправимая интеллигентская спесь?! И никакого аристократизма! Как будто бы от Кузмина убыло в его общении с банщиками с Бассейной, или, наоборот, Пушкину не прибыло от Арины Родионовны! Две дамы, известная и известная во всех отношениях, сошлись бы в разговоре о любви как об единственно «безысходной боли».

Я люблю, когда все дружат и все сочетается. В Риме мне нравится всё – безусловно и навсегда, как князю Мышкину «через осла» понравилась вся Швейцария. В недрах Базилики Святого Климента пролегла, например, настоящая древнеримская улица, которую "итальянская" переводчица Скуй не преодолела бы даже боком. Там меня посетили разные фантазии, но им не суждено было развернуться в беглом экскурсионном наскоке, я только успел поинтересоваться у Ирины, не сбивает ли нас с толку белизна античного мрамора в римских бюстах, и вправе ли я узнавать в них черты современных итальянцев с поправкой на их смуглую кожу и блестяще-черные волосы?

7 августа 2000 года
За завтраком полная блондинка сказала мне «Доброе утро!», а я зачем-то сказал ей «Morning!». Вспомнил, что это она вчера, спускаясь со своим мужем по лестнице, издалека приветствовала меня, сидящего в холле.

Чтобы загладить неловкость, я изо всех сил улыбался ее сановному мужу, по-царски разделывавшемуся с омлетом за столиком как раз напротив меня, в то время как она сидела ко мне спиной. Неожиданно она вскочила, прошла мимо, на ходу заметила, что «жрать нечего», и поспешила за очередной добавкой.

8 августа 2000 года
Вчера Ирина увезла меня на другую сторону Тибра. Там, во дворике монастыря, рядом с Испанской Академией, мы увидели еще одну, подсвеченную, церковь Браманте, совершенно круглую, как беседка; прошли по узким улочкам, среди беспечно прогуливавшегося народа. Затиберье хорошо тем, что туристов там, на редкость для столицы, мало. Я подумал, что это Рим - для римлян и туристов-одиночек. Не знаю, что означает на самом деле девиз «Roma per Roma», но однажды прочитав его на табличке, решил, что это как раз то, что я имею в виду.

Кофе мы пили на открытой террасе напротив Базилики Санта Мария ин Трастевере, где, правда, было много американцев. Уличные музыканты – довольно прилипчивые, один из них, с внешностью кубинца, играл на каком-то маленьком щипковом инструменте, похожем на яйцерезку, и очень необычно вокализировал. Я протянул ему свой «бонус» и проворчал для соседки-американки: «Так будет тише». Она миролюбиво возразила: «Ну почему, он прелестный!» Ага! Мне нравятся такие благодарные слушательницы: парень отработал шефак, а она милостиво заплатила ему своей снисходительностью.

Днем я добрался до Виллы Боргезе, но музеи в понедельник, оказывается, закрыты. Это обстоятельство меня ничуть не огорчило, поскольку мне хватило безмятежной прогулки по пышному парку, уставленному чудесными дворцами и утыканному указателями для таких нерадивых путешественников, как я.

Потом спустился к Фонтану Треви, где в гвалте туристских голосов отчетливее всех звучали голоса моих соотечественников. Этот нелепый фонтан и памятник Виктору-Эммануилу для меня одного поля ягоды. Меня теперь не купишь такой кричащей роскошью. Мы с Ирочкой давеча вспоминали наш маленький храм Покрова-на-Нерли и сошлись на том, что сердце замирает чаще тогда, когда глаза останавливаются на примерах архитектурной кротости, вроде вчерашней церкви Браманте.

8 августа 2000 года
Флоренция
Мои соседи в купе, снова американцы, на поверку оказались евреями. Мы всю дорогу болтали о грядущих выборах в США, о Либермане, которого Гор взял себе в напарники, с жаром ругали Брайтон-Бич и на прощание обменялись электронными адресами и телефонами.

Обаятельное семейство, представленное мамой, папой и дочерью, проживает в Нью-Йорке. Предки супругов родом из Польши и России, но никто из них не говорит на идиш. За полчаса до прибытия во Флоренцию американская мама начала волноваться из-за тяжелых баулов на верхней полке, которые, по ее мнению, муж не успеет снять во время стоянки, после чего мы с ним заключили, что еврейки во всем мире одинаковы и беспокоятся всегда только потому, что просто не умеют не беспокоиться.

Сандра Кьярантини, мой гид во Флоренции, почему-то страшно обрадовалась, что ей предстоит работать с русским артистом, и восторженно принимала вместе со мной знаки внимания от наших туристов.

Перед вечерним свиданием с ней я успел побывать в Капелле Медичи с четырьмя несравненными фигурами Микеланджело и пообедал в траттории, а вечером мы вместе пошли пешком в Санта Мария дель Фьоре, к Дому Данте, в Палаццо Веккио, и затем уже я один отправился в Палатинскую Галерею. Там, как раз напротив «Аньоло Дони» Рафаэля, на сотовый телефон, который я, к своему стыду, забыл выключить, пришло сообщение от Толика о взрыве на Пушкинской площади.

Я сразу пошел домой, застрял на мосту Арно и облокотился о перила. Люди продолжают жить своими жизнями, прерывая жизни других, – так, как это делают животные. И человека от животного, к несчастью, не отделили ни Ватиканская стена, ни Крепость Сант-Анджело.

Взяв в руки телефон, я выбрал режим «ответить» и набрал на дисплее: «zveri».

Вино подали в красивом глазурованном кувшине. О-о-о!

Я вспомнил фразу, которую произносит в Вахтанговском спектакле тетушка Клотильда:

- О-о! Мы, итальянцы, - благородные, щедрые, страстные!

- Стр-р-растные! – вторит ей адвокат Паоло.

А мой герой, доктор Альберто, сидит безучастно, по воле Виктюка, в глубине сцены, в пролете между двумя балконами и смиренно ждет своей участи: оказаться чужим на веселом итальянском празднике.

Все большие писатели сиживали в кафе и, так же, как я, толком ничего не высиживали. Мои дорогие москвичи не оставляют меня своей заботой: я только успеваю набирать им текстовые сообщения на своем MTS-нике. За ужином в траттории пришло сообщение от Тебелевой: «Синьор Шифринни! Как вы там?»

Все, что мне удалось сочинить в этот вечер, был мой ответ: «О-о-о!»

Вот вам и синьор Шифринни...

9 августа 2000 года
Я знаю, что я всех развлеку, когда со мной что-нибудь случится. Мне невыгодно объявлять об этом своим заинтересованным читателям, но, к их вящей радости, само Провидение возьмется заострить фабулу моей обыденной жизни. Судьба моя опять на изломе, и я чувствую, что близится завершение ее самого ровного отрезка.

Около «Давида», конечно, толпа, и скамейка за его спиной поделена между теми, кто предпочитает подступаться к прекрасному с тыла. Можно фотографировать самого «Давида» и сниматься вместе с ним, выбирая его в качестве фона; в ожидании готовых снимков можно купить на открытках его разъятые части – кому что нравится: голову на плечах, торс без головы, пипиську в различных ракурсах, с очками на лобке или с нарисованным ртом на его совершенных яичках.

«Бесконечное множество людей будет публично и невозбранно продавать вещи величайшей ценности без разрешения их хозяина и которые никогда не принадлежали им и не находились в их владении. И правосудие человеческое не будет принимать против них мер» (Леонардо).

Мне показались все же забавными коврики для компьютерной мыши с «Давидом» и «Весною» Боттичелли, и я купил несколько таких ковриков для подарков.

Вообще говоря, глядя на очередь в академию и нескончаемый хвост в Галерею Уффици, не стоит успокаиваться на мысли, что мир спасется красотой. Французы во всех музеях орут, как оглашенные, американцы уставляются на Джотто, как на новые ворота, русские путешественники едва дотерпливают обязательный маршрут до кафетерия, один приличный немец в очереди передо мной выдавливал прыщики на обнаженной спине своей дебелой спутницы, израильтяне никогда не заглядывают туда, где вывешены иконы.

Сандра старательно обращала внимание на то, как икона с течением времени становилась картиной, обретая перспективу и освобождаясь от церковных канонов. Когда мы подошли к портретам Тинторетто, она посетовала на их мрачный фон, а я с важным видом возразил, что фигуры как раз проявляются из фона и внимание смотрящего притягивается собственно лицом портретируемого.

Деньги начинают таять в обратной пропорции растущему раздражению: паломничество в Италию туристских групп я начинаю сравнивать с культурным водопоем, словно бы утоляющим жажду, но не оставляющим времени на процеживание, и часто коллективный просмотр декоративных полотен становится сродни серьезному прослушиванию салонной музыки, когда в расчет не берутся обстоятельства, что многие опусы назначены были стать не целью, а средством наслаждения.

10 августа 2000 года
Если вам выпадет быть по делам во Флоренции, поспешите с самого утра в Музей Барджелло – лучший музей Италии. Здесь живут под общим кровом «Давид» Вероккьо, два «Давида» Донателло, «Давид-Аполлино» Микеланджело, его же бесстыжий «Вакх», немного с бодуна, и еще один «Вакх», Сансовино, и «ты-Брут», и множество других первоклассных статуй. В Салоне дель Подеста и в соседних залах – шкатулки, пилочки, гребни, вазы, бусы, амулеты, кувшины, роги, столовые приборы, майолика, доспехи (ха! сколько того богатыря помещалось в эти доспехи!).

Однако же подлинное чудо стоит во внутреннем дворике – прекрасный «Океан» Джамболоньи, ваятеля знаменитого «Меркурия».

Между прочим, отель «Астория», который мне придется покинуть через час, тоже в некотором роде заселенный музей – здание никак не позже 15 века, настоящее кватроченто, видно, перестроенное много раз, с убранством в духе Высокого Возрождения. На изгибе лестницы, напротив моей комнаты, стоит Геркулес, совсем без ничего, с бородатым лицом Мартыньша и совершенным телом олимпийца.

10 августа 2000 года
«Смерть от Венеции»
И не звоните, и не ищите меня! Нет в мире места, где можно лучше умереть! Я редко вынимал из сумки фотоаппарат в продолжение всей поездки, а сегодня носил его на плече, даже не застегивая футляра. Всякого можно было ожидать от страны, в которую невозможно не влюбиться, но такой божественной купели нигде больше нет: ни на небесах, ни в Поднебесной!

В голове без конца крутится прекрасное кузминское стихотворение, которое я давно знаю наизусть благодаря Роману и которое так кстати пригодилось мне в бенефисе этого года. Сегодня я декламировал его на заполненной голубями и пестрой толпой Площади Сан-Марка, стоя на фоне голубой лагуны, буквально впечатывая в воздух пронзительныые слова:

Ах, не плыть по голубому морю,
Не видать нам Золотого Рога,
Голубей и площади Сан-Марка.
Хорошо отплыть туда, где жарко,
Да двоится милая дорога,
И не знаю, к радости иль к горю.


Не видать открытых, светлых палуб
И судов с косыми парусами,
Золотыми в зареве заката.
Что случается должно быть свято,
Управляем мы судьбой не сами,
Никому не надо наших жалоб.


Может быть, судьбу я переспорю,
Сбудется веселая дорога,
Отплывем весной туда, где жарко,
И покормим голубей Сан-Марка,
Поплывем вдоль Золотого Рога
К голубому, ласковому морю!

11 августа 2000 года
Вот тебе раз! Первый венецианский сон с четверга на пятницу. Будто бы мы с покойным драматургом Гориным прогуливались вдоль канала, пока не повстречались с ныне живущей писательницей Токаревой. Она охраняла неприметный вход в редакцию одной московской газеты, невесть когда сделавшийся платным. Я начал было отшучиваться, напирая на то, что газета мне почти что родная и многие ее сотрудники мне едва ли не братья. Но Виктория Самойловна, на правах вахтерши, была неумолима: если у меня возникла надобность зайти, то за вход придется рассчитаться. Её лицо, обращенное ко мне, казалось непроницаемым и, напротив, увлекая Григория Израилевича за рукав, она старалась улыбнуться ему улыбкой Джоконды, а другой рукой загораживала от меня тяжелые исторические двери.

Горин обещал, зайдя внутрь, разобраться, но я был бесконечно унижен, так как всегда подозревал, что писательница Токарева имеет сложившееся ко мне предубеждение, а сейчас дала ему волю подтвердиться. У меня были аргументы, что я когда-то успешно играл в инсценировке ее чудесного рассказа – не то Диму, не то Игоря, но от волнения я не мог вспомнить ни название рассказа, ни его главное событие. Она насмешливо показала в сторону гондолы, причалившей к месту, где мы стояли, и прибавила, что вряд ли и гондольер возьмет меня с собою без платы.

- Я страшно разочаровался в вас, - сказал я, едва владея дыханием.

Виктория Самойловна обольстительно улыбнулась, но по контрасту с улыбкой добила меня мрачным признанием:

- А я никогда не была вами очарована.

Зачем я лезу из кожи вон, радея о чистоте русской словесности! Вместо «текстовое сообщение по сотовому телефону» давно надо было писать «message»! Ясно, что такое сообщение – все равно не больше, чем message.

Ирина из Рима называла футляр, в котором помещается ежедневник, авторучка и, возможно, еще какие-то канцелярские мелочи, - agenda, при этом поглядывая на меня, не оскорбляет ли меня ее простительная за 18 проведенных вне родины лет, языковая неосведомленность.

Message – он и в Африке message.

Понятно, что большая революция в нашем правдивом и свободном языке созрела потому, что верхи не успели, а низы не сумели найти заморским предметам подходящие названия с русскими корнями.

Между прочим, в Риме меня как-то задело слово Domus.

Наши почвенные писатели упивались бы здесь византийщиной, вероятно, положив, что это им, венецианцам, перепало от наших смиренных Богородиц, а мы еще, к неудовольствию почвенников, продолжаем называть наш бывший Ленинград северной Венецией, зная наверняка, что в истории все откуда-нибудь да берется.

Бесцельно блуждая по городу, я наткнулся на мемориальную доску «Джакомо Казанова», но так и не разобрал, кого именно он здесь успел осчастливить. Еще я повсюду натыкался на плакаты «Бродский в Венеции» (наверное, фестиваль), где среди знакомых мне имен, я увидел имена Рейна и Ашкенази.

Завтра я уеду в Милан.

Официант прочитал мне маленькую лекцию о различении вин.

Группа львовян сфотографировалась со мной на фоне Большого Канала.

По мутной воде скользят гондолы с гондольерами, похожими на портовых грузчиков.

Я прощаюсь с Венецией, совсем по-русски: все больше мрачнея, с каждой рюмкой хмелея все сильней, все страшнее сердясь на невинных прохожих.

12 августа 2000 года
Dolce vita обострила у меня манию величия. В моих венецианских снах задействованы исключительно русские знаменитости. С Гориным и Токаревой я был, положим, хорошо знаком, когда еще имел привычку выбираться из дома, однако в сегодняшнем сновидении мы не расставались с Николаем Фоменко, которого я знаю, хотя и давно, но очень мало. Всю ночь мы куролесили в составе некоей ватаги, перебираясь от одних знакомых к другим. Все наши веселые перебежки совершались в истерическом предощущении праздника. Мне негде было встречать Новый год, и я не мог пригласить к себе друзей из-за квартирных хозяев.

Окончилось все плохо. Толик с Фоменкой проводили меня до прежней квартиры на окраине Москвы. Я бесшумно открыл дверь, впустил ребят в переднюю; хозяева уже лежали в постели и догадались, что я вошел с Толиком, но ни слова не сказали мне, хотя были с ним на ножах. Я спросил их, зачем-то ложась с ними в кровать, отчего они уехали с новой квартиры, где гораздо просторнее. Оба отвечали: «Нам здесь лучше, чем там».

Еще оставалось время до Нового года. Фоменко куда-то исчез. Толик знаками вызвал меня в коридор, я вышел с ним к лифту и понял, что он переменился ко мне за несколько секунд и стал ужасно строгим. Я спросил его:

- Ты сейчас куда?

- Я буду встречать Новый год на Москва-реке, - ответил он.

- Ты уж не сердись на меня, - промямлил я и предполагал сказать еще очень много, но тут подошел лифт. И Толик на прощание произнес: «У тебя же есть своя квартира», - да с такой укоризной, что я тотчас проснулся.

12 августа 2000 года
Милан
Последнее мое прибежище в Италии – Милан, куда я приехал из-за одной только «Тайной вечери». Поезд оказался нашей улучшенной электричкой. От нечего делать я разглядывал пассажиров и иногда брал в руки маленькую книжку Леонардо.

Сначала против меня сидели два американских одуванчика: умильная новосветская пара разгадывала кроссворд в специальной брошюрке, да, кажется, всего только пару слов и отгадала. Потом, в Вероне, нас уплотнили немцы – тоже пара, но с ощутимой разницей в возрасте: он – старый, с двумя книжками Томаса Манна, «Тонио Крюгером», по-немецки и по-гречески, одна поверх другой, чтобы в трудных местах сверяться, и она – с длинными ногами и газетой на итальянском. Затем на пути объявилась еще юная итальянка, худенькая, беспрестанно звонившая маме, связь с которой часто прерывалась, и в перерывах между звонками все время поглощавшая какую-нибудь снедь, извлекая из сумочки то конфетку, то печенье, то орешки.

Новосветские помещики тоже разочек перекусили – одновременно начали есть, синхронно ели и закончили есть в одну и ту же секунду. Два пакетика сока, два сэндвича («Is it cheese?» – «Oh, yes!»), две белоснежные салфетки.

Я глянул наверх и чуть не прослезился: на верхней полке стояли два одинаковых чемодана, и два дорожных ярлыка на каждом из них свисали точно под одним углом.

Отель оказался самым презентабельным за всю поездку. Комната находится под скатом крыши, и я воображаю, что поселился в мансарде. Прямо на тетрадку падает свет, рассеченный тонкими жалюзи. Впервые в моем распоряжении появился письменный стол, пара очиненных карандашей, махровый халат, тапочки, электрический чайник и бесплатные угощения: мармеладки, леденцы, пакетики чая и кофе. Если бы я рассмотрел эту халяву при поселении, я бы не стал терзаться в рассуждении ужина, который оказалось не просто сегодня заслужить в Милане – «суббота, синьор!»...

Не стоило читать Леонардо, через него я проникаюсь пытливостью: в своей левой брови обнаружил седой завиток и решил оставить его в Италии.

«В Домском соборе короновали Наполеона».

«При австрийцах миланцы жили хорошо. А при Бонапарте плохо, хотя они ожидали его как спасителя».

Этот город – другая планета: лучшие церкви, в основном, романские, и внутри, слава Богу, ничем не расписаны. От античности в городе остались всего-то колоннада, на площадке перед которой играли при мне в волейбол пазолиниевские пэтэушники, и две полуразрушенные башни.

Но! После пышного венецианского праздника, после неправдоподобных зданий, поставленных прямо в море, после тяжелых рам, окаймляющих величественные картины, миланские церкви – чистое пособие по планиметрии: четкие линии каркасов, которые еще залепят, раскрасят и позолотят в Венеции.

Правильно, что дуракам половину работы не показывают – оттого, что часто это завершенные работы для умных. Так получилось, что я, дурак, увидав театр «Ла Скала», воскликнул:

- И это всё?

Мой гид, Моника, лукаво улыбнулась:

- Конечно. Ведь он примечателен тем, что внутри, а не снаружи...

13 августа 2000 года
Видно, громовержец Зевс сам распорядился о характере прощальной церемонии: вояж в Италию закончился фантастическим дождем. В его блистательной токкате я уловил не только рисунок, но и светлую тему расставания. Недаром, что я живу под крышей: я – первый слушатель дождя, и я захвачен каденцией рассыпавшихся капель.

Вчера, на улице Данте, играл скрипач, и пока я шел на голос скрипки, я искал глазами раскрытые окна; казалось, что такая музыка может литься только сверху.

Господи, теперь я понял, что только музыка правила здесь настоящий бал, и только она две тысячи лет подряд была здесь первой царицей! Сейчас я услышал Италию, как фантастический аккорд, но взятый не сразу, а через тысячу мимолетных форшлагов.

И в этот оплаканный день у меня еще «Тайная вечеря» Леонардо! С ней в сердце я оставлю этот беспримерный музей - божественную страну в форме измятого сапожка в моем agenda.

Ефим Шифрин
www.shifrin.ru