Мир тесен. Американские дневники (1999, октябрь)

11 октября 1999 года
Три дня мы с Толиком живем в Америке. В отеле «Baymont Inn» мы останавливались и в прошлый раз. До Чикаго далеко, просить Барду возиться с нами – неудобно; вчера, возвращаясь из центра города, он нещадно плутал, и пока я спал на переднем сиденье, говорят, страшно ругался. Зато сегодня мы набрели на старинное поместье у шоссе, где теперь музей, поглядели на змей, черепах и рыбок в аквариуме, побродили по парку, а потом пообедали в ресторане возле гостиницы. Кажется, мы вернемся домой сильно подобревшими, потому что едим всюду, где только пахнет едой, от нечего делать прикладываемся к закуске в номере, по вечерам выпиваем и снова едим, как будто перенеслись на другую планету, где предаваться таким утехам не стыдно.

Два концерта в Чикаго и Милвокки пошли успешно. На этот раз Валера снял залы получше. Публика та же, чванная и ленивая. На русском радио в Чикаго – одна молодежь: симпатичные ребята из разных весей бывшего Союза, очень доброжелательные и смешливые.

В Милвокки на сцену поднялась женщина с цветами, которая успела шепнуть мне что-то про Юрмалу, и ее лицо показалось очень знакомым. Когда она подошла ко мне после концерта и спросила, узнал ли я свою юрмальскую одноклассницу, я, глазом не моргнув, сказал: «Конечно!» - и в считанные секунды сообразил, что это Лариска Калинина, чудесная девочка из 10 «Б» нашей «лесной» школы. Как странно, что моя «классная» из булдурской продленки, в которой я учился до восьмого класса, тоже живет в этих местах, где-то неподалеку от Миннеаполиса. В прошлом году она пришла на концерт, и мы вместе поехали в гости, где провели в щемивших душу разговорах целый вечер, пока стиралась и сушилась наша одежда в хозяйских «ваш-машинах», а потом я вышел провожать ее во двор и видел, как она впорхнула в свой автомобиль и вырулила на скоростную дорогу.

Мир страшно тесен, я не устаю это повторять, и он теснее, чем мы обычно подразумеваем под этой поговоркой: ведь в нем живут не только реальные персонажи, но и герои наших сновидений.

Перед отъездом из Москвы родители приснились мне в двух соседних снах, разделенных лишь моим тревожным пробуждением: сначала отец, смерть которого от меня долго скрывали во сне Элик и тетя Маша, а потом и мама, которая в следующем сне пережила отца, и в коридоре моей московской квартиры смешила меня, изображая походку манекенщицы. Мне стало горько из-за того, что она веселилась после недавней папиной смерти, но, проснувшись, я понял ее поистине благородный умысел: она хотела отвлечь меня и избавить от боли, но вернуться в свой сон и попросить у нее прощения я уже не смог, и лежал, прибитый к постели этим странным порядком уходов: сначала отца, а затем матери, хотя в действительности все было наоборот: сначала умерла мама, а затем растаял от тоски папа, и я не видел никого из них в день их смерти.

3 ноября 1999 года
В Вашингтоне с утра зарядил дождь, и мы слоняемся целый день из комнаты в комнату. Утром Валера подвез нас до супермаркета: с 1 ноября мы перешли на овощи, поэтому холодильник забит листьями салата, карликовой морковкой, шампиньонами, помидорами и сладким перцем. То, что в России называется номером «люкс» американцы зовут «suites». Два дня у нас не убирали, потому что наш suites – единственный на этаже, а все остальные помещения отданы под прачечную, спортивный и конференц-залы и комнату для игровых автоматов. Окна выходят во двор с закрытым на зиму бассейном, в пасмурную погоду в гостиной и спальне сумрачно, одна лампа в гостиной не светит, и я от скуки жаловался сегодня черной администраторше на трагические неудобства в наших неубранных апартаментах.

Одна из Наташек (Тебелева) прислала мне сегодня письмо по электронной почте на адрес моей двоюродной сестры Татьяны, которая живет в Нью-Джерси. У Танечки – двое сыновей, родившихся в Ленинграде и приехавших сюда совсем детьми. В 1990 году они добрались на перекладных из своего городка до Нью-Йорка, где мы с Кларой выступали в какой-то школе. Дети тогда назывались Игорем и Аликом, а теперь, спустя 9 лет, они зовутся Гэрри и Алексом, каждый раз приезжают вместе с родителями на мои представления в Нью-Йорке или в Атлантик-Сити.

Гэрри зачитал мне письмо от Наташи по телефону, ужасно коверкая русские слова и поспешно исправляя неверные ударения. Это самые родные мне дети во всей Америке. Они так трогательно помогали мне во время концерта, доносили первые зрительские отклики в антракте, не отходили от меня ни на шаг, пока я был за кулисами, и огорченно сникли, когда мы стали прощаться у машины.

Я иногда деловито открываю английские учебники, выполняю несколько упражнений или перевожу пару страниц из художественной книжки «Jeeves and His Friends» и убеждаю себя, что таких методичных подходов может быть много при условии, если они не продолжительны. Впрочем, языка уже хватает на то, чтобы смотреть фильмы по телевизору или жаловаться на неполадки в отелях. До телевизионных новостей я еще не дорос.

Хирург Игорь в эти дни гостит у сестры в Лос-Анджелесе, так что все герои моей книжки по-прежнему теснятся на маленьком пятачке моей небурной жизни.

Сегодня в ванной я размышлял по поводу прожитых лет и твердо решил, что, не гневя Бога, пять из них я с удовольствием пережил бы наново, а остальные тридцать восемь слегка бы подкорректировал. Та злосчастная пятилетка как раз была бурной, безнравственной, и, несмотря на то, что я поплатился за нее сполна, все еще бессовестно торчит в памяти, и здесь, на приличном расстоянии от Москвы, кажется совершенно нелепой и бессмысленной...

5 ноября 1999 года
Можно подумать, что во Флориде закончила свое отступление белая гвардия. Все побережье говорит по-русски, в ресторанах готовят даже шурпу и шашлык, в прачечных работают русские девушки, которые вечером становятся танцовщицами в варьете, и во всех отелях полным полно русских работников.

Остаток дней следовало бы провести в Майами: вода в океане не остывает даже ночью, рассвет и закат можно встречать на лоджии, пить свежие соки, разглядывать загорелых проституток обоих полов, валяться на нежном песке, шататься по роскошным бутикам, разъезжать в белоснежном кабриолете по залитому огнями вечернему городу.

Все русские рестораны за границей похожи, словно близнецы, везде озабоченные дамы, и кавалеры нарасхват, танцуют под громкую российскую попсу, от «белой гвардии» не остается и следа, когда дамы и кавалеры созревают для знакомства. Мужчины, в основном, представляются Сенями из Одессы, а дам выдают волосы – оказывается, что все они не натуральные блондинки.

В Атланте тоже было тепло. На концерт пришли Оля Корбут и Борткевич; сын моих московских соседей, Володя, приехал из Каролины. У Лени с Ольгой мы поужинали, вспомнили общих знакомых и ГИТИС. Леня показал свои картины, а Ольга фотографии со всеми американскими знаменитостями. Конечно, у них прекрасный и богатый дом, огромный бассейн и роскошные автомобили. Но вечер мы скоротали так же сердечно, как однажды, много лет назад, в их минской квартире и так же, как всегда, на наших давних институтских гулянках.

Потом был штат Техас, где в Хьюстоне зрители сидели даже на полу, и город Даллас, где одна беспощадная зрительница подошла ко мне за автографом и, улыбаясь, сказала:

- Вы очень хорошо поете.

А затем без перехода, мгновенно спрятав улыбку, добавила:

- А ваших писателей надо уволить.

Потом был Нью-Йорк, огромное гнездо кукушки, венец свободы и одинокости. В музее Метрополитен – настоящий праздник, столько всякого добра, что можно бродить, глазея по сторонам, с утра до вечера. Мы так и сделали, начав с большой выставки Энгра. Смотрели Пикассо, импрессионистов, фламандцев и голландцев, Дюрера, спустились в античные залы, дошли до полинезийцев, американских индейцев и австралийцев. Удивлению не было предела: последние так похожи в стремлении убежать от жизнеподобия, и какой-то вечный смысл и неизбывная энергия таятся в их диких абстракциях.

Между прочим, с Прекрасным мы встречались и в Хьюстоне, куда англичане привезли выставку «От Рембрандта до Гейнсборо». Рядом был замечательный Музей бабочек, где в искусственных джунглях, на фоне водопадов, летали божественные создания невероятных красоты и размеров, садились к нам на плечи, а за стеклом на стендах наглядно демонстрировали все стадии своего выкукливания.

На Бродвее в «The Phantom of The Opera» бесшумно передвигались громады декораций и огромная люстра пугала своим рассчитанным до миллиметров падением, артисты пели и танцевали между пиротехническими и световыми эффектами. А мы решили, что на Бродвее нам больше делать нечего, и если судьба забросит еще раз в Нью-Йорк, то мы отправимся в театры off Broadway или в Метрополитен Опера.

20 ноября 1999 года
Денвер
Сердце ерзает, рвется наружу. Ночью не спал, гладил сердце и молился. Не хочется в Москву: из американского рая в кромешный домашний ад, не хочется засвечивать наши яркие пленки на белом снегу под тусклым московским небом. На этих пленках Даллас с огромным закатным солнцем и лунная радуга над террасой в Сан-Франциско, и наши путешествия с Игорьком вокруг Лос-Анджелеса, и сотни лиц с выпуклыми еврейскими глазами, и собака, увязавшаяся за нами по дороге к океану в Пасифика, и бары, и рестораны, и гостиницы.

Полтора месяца в необъятной и непонятной стране истекут завтра на последнем концерте в Портленде.

Сумки и чемоданы сложены: набиты покупками, подарками, книжками, рекламными проспектами. Осень на диком Западе сменится слякотной московской зимой.

И не будем плакать. Запасемся терпением и слезами. Пригодятся в столице.

Ефим Шифрин
www.shifrin.ru